Разработки уроков

Начальные классы

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Русский язык

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Литература

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Английский язык

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

История

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Обществознание

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Биология

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

География

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Математика

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

 

<...> Сам Твардовский писал о себе, что он «не чудо особой, из­бранной судьбы», что жизнь его «ничем не обделила, ничем в ряду не обошла» — в ряду сверстников, росших «в захолустье, потрясенном всемирным чудом новых дней» — революцией, и наравне с вечным круговоротом природы и крестьянского труда наблюдавших и пере­живавших многообразные перемены и «переломы». <...>

 

«Набрать запас душевных сил в дальнюю дорогу жизни» — как главная задача тех лет определено в дневнике. С юношес­ким максимализмом, подогреваемым и всей тогдашней общест­венной атмосферой, поэт наивно торопится свести счеты с про­шлым, со своим деревенским детством и юностью: «Я должен поехать на родину, в Загорье, — записывает он во время попы­ток обосноваться в городе, — чтобы рассчитаться с ним навсег­да... Я должен увидеть Загорье, чтобы охладеть к нему, а не то еще долго мне будут мерещиться и заполнять меня всяческие впечатления детства: желтый песочек, мама и т.д.»

Знаменательно, однако, что именно эти впечатления, от ко­торых молодой поэт открещивается в свойственных в ту пору не только ему одному поисках новизны, впоследствии станут для него драгоценными приметами «малой родины», без любви к которой, по убеждению зрелого Твардовского, не может быть истинного патриотизма:

И годами с грустью нежной Меж иных любых тревог — Угол отчий, мир мой прежний Я в душе моей берег. ... Детства день, до гроба милый, Детства сон, что сердцу свят, Как легко все это было Взять и вспомнить год назад. Вспомнить разом, что придется, — Сонный полдень над водой, Дворик, стежку у колодца, Где песочек золотой... («Василий Теркин»)

«Простецкое деревенское детство» (как выразился поэт в ста­тье об И. С. Соколове-Микитове) оказалось во всех отношениях богаче, чем представлялось прежде.

«...Это была его родная полоса, он ее по-своему и задолго до знакомства с литературными ее отражениями воспринял, впи­тал в себя, а этот золотой запас впечатлений детства и юности достается художнику на всю жизнь», — эти слова, сказанные Твардовским о бунинской Орловщине, конечно же, вобрали в себя и собственный опыт их автора.

Даже в ту пору социально и психологически объяснимого стремления оторваться от окружающего юношу деревенского быта

Твардовский тем не менее вольно или невольно продолжал как художник «питаться» именно этой действительностью. <...>

«Теркин» был для меня во взаимоотношениях писателя со своим читателем моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю», — писал впоследствии автор.

Незатейливая форма солдатских притчей послужила отправ­ной точкой для создания своеобразнейшей лирико-эпической по­эмы, несущей яркий отпечаток самой авторской личности, кото­рая столь ясно и открыто проявилась именно в «Книге про бойца».

И так же, как его герой «как будто... трехрядку повернул другим концом», Твардовский сумел поразительно изменить мас­штаб несложной поначалу фигуры Васи Теркина.

Уже во вступительной главе веселое славословие драгоценным на войне «прибаутке, шутке самой немудрой» внезапно сменяется очень серьезным мотивом, столь злободневным в те дни, в самый тяжкий час войны (первые главы книги были напечатаны в августе — сентябре 1942 года, когда враг рвался к Сталинграду!):

А всего иного пуще Не прожить наверняка — Без чего? Без правды сущей, Правды, прямо в душу бьющей, Да была б она погуще, Как бы ни была горька. <...>

«На войне сюжета нету» — задорно сказано в «Книге про бойца» в обоснование избранной автором формы — книги «без начала, без конца», начатой прямо «с середины».

Однако сюжет все же есть: «... смертный бой не ради славы, ради жизни на земле» (строки, не раз повторяющиеся в книге), поединок жизни со смертью.

Составляющий самую суть войны с фашизмом, этот важней­ший смысл происходящего пронизывает и всю развертывающуюся перед нами «летопись» теркинских деяний и поступков.

Глава «Смерть и воин» — вершинная точка, кульминация напряженнейшего «сюжета» войны. С большой силой воплощен он и в таких главах, как «Переправа», «Кто стрелял?» (этот но­вый поединок Теркина с «переодетой» механизированной смер­тью — фашистским самолетом), «Бой в болоте», «Про солдата-сироту» (тут на долю этого безымянного героя выпадает все, чем грозила «косая» Теркину: «Все в забросе... Дом разрушен»).

Твардовский писал о начальной стадии своей работы над «Книгой про бойца»: «... первое, что я принял за принцип ком­позиции и стиля, — это стремление к известной законченности каждой отдельной части, главы, а внутри главы — каждого пе­риода, строфы и строчки. Я должен был иметь в виду читателя, который, хотя бы и незнаком был с предыдущими главами, на­шел бы в данной, напечатанной сегодня в газете главе нечто целое, округленное... Этот читатель мог и не дождаться моей следующей главы: он был там, где и герой, — на войне».

Кто доскажет, кто дослышит — 
Угадать вперед нельзя.

И все же логика жизни, истории и самого художественного повествования, определявшаяся все возраставшей значительно­стью событий и все большим напряжением мысли и чувств на­родных, вела не только к тому, что образ героя становился все глубже и масштабнее, авторские отступления все лиричнее и проникновеннее, но, думается, и к тому, что претерпевала из­менения и композиция книги, отступая от непритязательного принципа «история за историей».

В заключительной главе сказано: <...> нарочито монотон­ным повторением одной рифмы (границы — столицы) Твардов­ский как бы подчеркивает и скупость «сюжета» войны, и дли­тельность, тягостность ее страды, но в то же время в этом «пе­дантичном» исчислении пройденной дороги сквозит и гордость трудной победы.

Итак, перед нами — «дней и верст особый счет», и нисколь­ко не удивительно, что в заключительной части книги порой возникают и та же горделивая оглядка на пережитое, и напра­шивающиеся сопоставления разных этапов войны.

В 1943 году Твардовский писал в стихотворении «Большое лето»:

И фронта вестница живая, Вмещая год в короткий час, Не тот дорога фронтовая Сегодня в тыл несла рассказ.

И книга, задуманная «без начала, без конца, без особого сю­жета», тоже все более становилась живой вестницей достигнуто­го перелома и близящейся победы, вбирая в свои очередные главы не только сами изображенные в них события, но подчас и всю огромную панораму войны.

Нередко, слушая победно гремящий финал симфонии, мы вдруг улавливаем знакомую тему из ее начальной части, разительно пре­ображенную темпом, оркестровкой, всем обрамлением. Подобное ощущение испытываешь, читая главу «На Днепре». В памяти воз­никает одна из первых глав книги — «Переправа».

В обоих случаях наши «стриженые ребята» форсируют боль­шую реку, и трагический оборот событий, некогда описанный Твардовским, совсем не исключен и на этот раз:

... еще в разгаре боя Нынче, может быть, вот-вот, Вместе с берегом, с землею Будет в воду сброшен взвод. <...>

Переправа, описанная в главе «На Днепре», не просто освеще­на подымающимся солнцем, она озарена солнцем близкой побе­ды. Вся картина исполнена радостного света и доброй удали.

Описывая эту переправу и уже предвидя конец войны, да и своего повествования, Твардовский допускал, что в будущем кто-нибудь сложит обо всем пережитом иную, «громкую песню», но тут же прибавлял:

Но о чем-нибудь, наверно, Он не скажет за меня.

Пусть не мне еще с задачей Было сладить. Не беда. В чем-то я его богаче, — Я ступал в тот след горячий. Я там был. Я жил тогда... <...>

«Горячий след» современности, величайших событий в на­родной жизни ощутим во всем творчестве поэта.

«Вот закрылись двери одного исторического периода, и от­крылись двери в иной исторический период, период мирного развития», — говорил Твардовский через десять дней после По­беды, 19 мая 1945 года. <...>

Отчетливо сознавая, что прежняя «песня, стало быть, допета», автор «Книги про бойца» уже тогда предчувствовал неизбывную власть над собой пережитого на войне: «... для меня этот период представляется таким, о котором всю жизнь хватит думать».

Примечательно, что в этом выступлении в известной мере за­ключена программа той последующей лирики поэта, которая свя­зана с войной: «... надо... показать, что великая радость победы, это действительно ни с чем не соизмеримая радость, она, может быть, потому и дорога, что за ней страшно много и тяжелого, невозвра­тимого, и непоправимого, и крови, и слез, и мучений».

Эти слова объясняют причины, побудившие Твардовского вернуться, с одной стороны, к начатому еще во время войны «Дому у дороги», а с другой — к «одним из самых удручающих и горьких до физической боли в сердце» впечатлений минувших лет — впечатлениям поездки осенью 1942 года под Ржев, где шли затяжные, кровопролитные бои.

Замысел стихотворения «Я убит подо Ржевом» (1945-1946) в определенной степени связан с мечтой Теркина — «услыхать салют победный, что раздастся над Москвой».

Безымянный боец почти повторяет это пожелание, но в его устах оно обретает новый смысл:

О, товарищи верные, Лишь тогда б на войне Ваше счастье безмерное Вы постигли вполне.

«Стихи эти, — писал Твардовский уже много лет спустя, — продиктованы мыслью и чувством, которые на протяжении всей войны и в послевоенные годы более всего заполняли душу. Навечное обязательство живых перед павшими за общее дело, невоз­можность забвенья, неизбывное ощущение как бы себя в них, а их в себе, — так приблизительно можно определить эту мысль и чувство».

Эти «мысль и чувство» постоянно углублялись, и поэт нахо­дил самые неожиданные возможности для их художественного воплощения.

Я — где корни слепые Ищут корма во тьме; Я — где с облачком пыли Ходит рожь на холме; Я — где крик петушиный На заре по росе; Я — где ваши машины Воздух рвут на шоссе... <...>

В упомянутом выступлении 19 мая 1945 года Твардовский взволнованно говорил о своем непосредственном ощущении цены завоеванной победы: «Я пришел с войны живой и здоровый. Но скольких я недосчитываюсь, — недосчитываюсь не в смысле род­ства и знакомства, а в том смысле, что сколько бы людей успели меня прочитать и, может быть, полюбить, а их нет в живых. Это была часть меня. Поэта на свете нет без того, что есть какие-то

сердца, в которых он отзывается. И это невозвратимо, потому что сколько-то тысяч людей, знавших и читавших наши книги, не вернутся. И я с ними что-то навсегда утерял».

Здесь не просто повторяются и отзываются мысли, волно­вавшие Твардовского в пору завершения «Книги про бойца» и высказанные в ее последней главе:

Скольким душам был я нужен, 
Без которых нет меня.

Скольких их на свете нету, 
Чтоб прочли тебя, поэт...

Это дальнейшее развитие подобных мыслей, в чем-то уже предвещающее последующую лирику автора. В стихотворении «В тот день, когда окончилась война» (1948) естественно возни­кает новый мотив — неизбывной, «даже смерти... неподсудной» живых и павших «связи обоюдной», а в частности — самого по­эта и его былых читателей:

В безгласный край, в глухой покой земли,      Откуда нет пришедших из разведки,       

Вы часть меня с собою унесли                         С листа армейской маленькой газетки.

Я ваш, друзья, — и я у вас в долгу,                 Как у живых, — я так же вам обязан. <...>

Высокий гуманизм, дань «Их памяти», как будет позже на­звано одно из стихотворений, вновь посвященных «мертвым, безгласным», как бы уравновешивают, умеряют патетически- торжественные, почти одические ноты, вызванные естествен­ной радостью и гордостью победы, придавая стихам Твардов­ского благородную сдержанность, словно во исполнение завета его героя: «ликовать не хвастливо...» <...>

Да, война принесла нашему народу неисчислимые потери и беды. Но это трагически усугублялось еще и решительным воз­вращением руководства страны после победы к прежним адми­нистративно-репрессивным методам управления, от которых во время войны приходилось в какой-то мере отказываться.

Тяжелейший налоговый пресс тяготел над обескровленной деревней. Крайне разорительными для страны были всевозмож­ные гигантские «стройки коммунизма». Жестко подавлялись даже зачатки свободомыслия, прорывавшиеся порой в литературе тре­вожные голоса. В очередной раз перекраивалась история, на этот

раз совсем недавняя, связанная с преступными ошибками, до­пущенными перед войной и в самом ее ходе и повлекшими за собой многомиллионные человеческие жертвы. Все, что можно было истолковать как напоминание о той неимоверной цене, которую народу в этих условиях пришлось заплатить за победу, вызывало настороженность, а то и прямые нападки в печати.

Не избежал этой участи и Твардовский, чьи очерки «Родина и чужбина», полные живых отзвуков всенародной трагедии и труд­ных размышлений над нею, были квалифицированы в критике как «фальшивая проза», а стихи, посвященные памяти павших, послу­жили поводом для укоров в «чрезмерной дани» этой теме и в «от­ставании» от задач новой, послевоенной действительности.

Долго и трудно складывалась новая книга «За далью — даль» (1950-1966).

Опыт «Василия Теркина» утвердил автора в мысли о воз­можности и плодотворности подобного дерзкого отказа от об­щепринятых литературно-повествовательных канонов. В своих записях военных лет он нащупывает принцип новой формы, от­носившийся первоначально к одному прозаическому замыслу: «... повесть не повесть, дневник не дневник, а нечто такое, в чем явятся три-четыре слоя разнообразных впечатлений... Предчув­ствуется большая емкость такого рода прозы. Чего-чего не вспом­нить, не скрестить и не увязать при таком плане! Дело только в том, чтоб, говоря как будто про себя, говорить очень не «про себя», а про самое главное» («Родина и чужбина»). Результатом применения этого принципа в поэзии и явилась «За далью — даль».

С замыслом этой книги тесно связаны многие стихи послево­енных лет, в частности — «Мост» (1950), где и сам «экспресс, с великой справившийся далью», и «мост певучий», в чьем торжест­венном гуле словно бы слились «и гром иных... мостов, и гордели­вый скрежет кранов, и пенье в поле проводов... и танков рокот...» — все это неназойливо ассоциируется с недавней победой, с уже сделанным народом и его потенциальными возможностями.

Лирико-публицистический характер книги и в самом деле поз­волил автору «чего-чего не вспомнить, не скрестить и не увязать». И, помимо всех отразившихся в ней забот, тревог, горестей и радо­стей, которые поэт переживал как гражданин, как «простой» со­временник читателей, Твардовский доверял ее страницам всю слож­ность и ответственность своего художественного долга.

И все-таки эта «пестрота» книги не только следствие изна­чального замысла («Согласно принятому плану вернусь назад, рванусь вперед»). Тут сказался и переходный, переломный ха­рактер самого времени, когда она писалась, который можно было бы определить словами Твардовского, хотя и сказанными ранее и по другому поводу: «трудная с прошлым разлука».

Трудная разлука с совсем недавним прошлым, когда, вопре­ки справедливости, беспредельно возвеличивалась фигура Ста­лина («Иных не знали мы имен», — горько скажет поэт в главе «Так это было»), а пройденный под его руководством путь вос­славлялся как совершенно безошибочный и триумфальный.

И хотя уже изображение войны в творчестве Твардовского, в сущности, вступало в явное противоречие с этими канонами, для самого поэта, как и для многих миллионов его сограждан, автори­тет Сталина, притягательность его имени оставались по-прежнему высоки. Об этом свидетельствуют и, пусть немногочисленные, стихи («К портрету», 1952), и, тоже сравнительно редко, но все же слу­чавшееся, участие в печальной памяти идеологических кампаниях (к примеру, подпись Твардовского значилась под коллективным письмом, осуждавшим опального ученого-генетика Жебрака).

Трудно, не сразу освобождался поэт от устоявшихся пред­ставлений, постепенно, шаг за шагом отказываясь от прежней веры в «грозного отца» и убежденности в «его нелегкой време­нами, крутой и властной правоте», как было сказано в первона­чальном варианте посвященной Сталину в 1954 году главы в поэме «За далью — даль». Даже в окончательном тексте книги проступают следы еще не до конца преодоленных иллюзий (та­ково упоминание о «непреклонности отчей воли», якобы прояв­ленной Сталиным... в первые дни войны).

Впрочем, все это отчетливо видно нам уже с иного историчес­кого перевала, а в пору появления в 1956-1960 годах таких глав, как «Друг детства», рассказывавшей о встрече с одной из жертв ста­линского произвола, и «Так это было», они сыграли весьма значи­тельную роль в осознании множеством людей глубоко драматиче­ской, но насущной правды о пережитом в недавнем прошлом.

Если в стихотворении «О прописке» (1951) Твардовский с улыбкой именовал свою музу «уживчивой», то в дальнейшем в ней все резче обозначались черты повышенной взыскательнос­ти к претворению в жизнь исповедуемых нами идеалов и неус­тупчивая готовность к решительному отстаиванию выношенных, выстраданных убеждений, гневное неприятие всего мешающего людям жить.

В первые послевоенные годы, отказываясь, несмотря на много­численные читательские настояния, продолжать «Василия Теркина», «увеличивать количество строк под старым заглавием, не ища нового качества», поэт оговаривался: «Правда, история литературы знает при­меры «использования готовых образов...» Но это оправдывалось осо­быми задачами сатирико-публицистического жанра, не столь озабо­ченного, так сказать, вторичной полнокровной жизнью этих образов как таковых, а использующего их характеристические, привычные для читателя черты в применении к иному материалу и в иных целях...» («Как был написан «Василий Теркин»).

Подобной же «особой задачей» было продиктовано и нео­жиданное возвращение самого Твардовского к своему герою в поэме «Теркин на том свете».

Все прочие поэмы, начиная со «Страны Муравии», получа­ли официальное признание и даже Государственные премии. Новый же «Теркин...» шел к читателю долгой и кружной доро­гой.

Почти целое десятилетие отделяет первую попытку автора опубликовать эту поэму в 1954 году от ее появления в печати в 1963-м — уже почти «на излете» нестойкой и внутренне проти­воречивой хрущевской «оттепели». Впоследствии же, с наступ­лением новых «заморозков», «Теркин на том свете» влачил до­вольно странное существование, по большей части исключае­мый из очередных изданий произведений Твардовского. <...>

В первом номере возглавлявшегося им журнала «Новый мир» за 1969 год появилось «На сеновале» — лирическое воспоминание о том, как когда-то — «жизнь тому назад» — вместе с деревенским другом «собирались в путь далекий из первой юности своей»:

Готовы были мы к походу. Что проще может быть: Не лгать, Не трусить, Верным быть народу, Любить родную землю-мать, Чтоб за нее в огонь и в воду, А если —

То и жизнь отдать.

Что проще!

В целости оставим

Таким завет начальных дней.

Лишь от себя теперь добавим:

Что проще — да.

Но что сложней? <...>

Напечатанное было лишь первой главой поэмы «По праву памяти», которую Твардовский вскоре подготовил для публика­ции в журнале.

Однако ее реальный путь к читателю оказался «сложней».

Автор очутился в положении своего любимого героя, кото­рый, как рассказано в главе «Теркин ранен», вырвался вперед в атаке и угодил под огонь собственной артиллерии, но, долгие часы продержавшись в захваченном доте, дождался-таки новой волны наступавших. <...>

«Жестокая память» — эти слова из одноименного стихотво­рения Твардовского, долгое время служившие критикам удоб­ным «диагнозом» для объяснения его «болезненной», «чрезмер­ной» приверженности к «отходящей в прошлое» теме войны, ее тяжелейших последствий и тревожных уроков, все больше теря­ли свою локальную приуроченность. Даже строки, где впервые прозвучали, ныне кажутся наделенными более общим смыслом:

Куда ни взгляну, ни пойду я — Жестокая память жива.

Что касается подобной трактовки войны, Твардовский мог бы с полным правом сказать: «Я этой песни — запевала».

Слова, которыми озаглавлена вторая глава поэмы «Сын за отца не отвечает», в пору их произнесения выглядели для многих не­жданным счастьем, облегчением судьбы, своеобразной амнистией.

Горький, саркастический отголосок этого исступленного бла­годарного ликования звучит в стихах Твардовского:

Конец лихим твоим невзгодам, Держись бодрей, не прячь лица. Благодари отца народов, Что он простил тебе отца Родного...

Сын — за отца? Не отвечает! Аминь!

Однако ныне поэт беспощадно обнажает иной, тягостный смысл памятного сталинского изречения. <...>

В горячем, захлебывающемся, порой сбивчивом монологе автора поэмы зорко ухвачен этот процесс размывания связей между людьми, близкими, между словом и делом, между про­возглашенным и реальной «практикой», когда, в частности, вско­ре после вышеупомянутой декларации «званье сын врага наро­да... вошло в права».

Конец же главы дает новый поворот теме, подвергая иссле­дуемую формулу неожиданному и глубоко справедливому пере­осмыслению:

... за всеобщего отца 
Мы оказались все в ответе, 
И длится суд десятилетий, 
И не видать еще конца.

Сказано скупо и мужественно, опять-таки в духе человека, еще в книге «За далью — даль», «вызывавшего огонь» и на себя: «Я жил, я был — за все на свете я отвечаю головой».

Однако и на таком суде ведут себя по-разному, — и об этом последняя глава поэмы, «Отчизна»:

Забыть, забыть велят безмолвно,

Хотят в забвенье утопить

Живую боль. И чтобы волны

Над ней сомкнулись. Боль — забыть! <...>

Прав поэт:

Кто прячет прошлое ревниво, Тот вряд ли с будущим в ладу...

В набросках, из которых постепенно выросла поэма «По праву памяти», говорилось:

Недосказал. Могу ль оставить В неполноте такую речь, Где что убавить, что прибавить — Так долей правды пренебречь.

Теперь же, когда поэма стала нашим общим читательским достоянием, достойно увенчав собой весь многотрудный и слав­ный путь автора, на ум приходят те знаменитые слова, которы­ми начиналась заключительная глава «Василия Теркина».

Светит месяц, ночь ясна, Чарка выпита до дна...

Досказал... Выиграл свой последний бой и, вместе со своим бессмертным героем, навсегда остался среди новых бойцов...

В послевоенные годы, при всей значимости новых крупных произведений Твардовского, несравненно более важное, чем прежде, место в его творчестве занимала лирика.

Критика давно подметила его склонность к изображению «всей полноты жизни». В последний период творчества поэта это свойство получило особенное развитие.

По изобилию разнородных впечатлений бытия, органично­сти восприятия мира в целом, в его многообразных внутренних связях, сцеплениях, противоречиях, конфликтах, а также по все более оттачивающемуся поэтическому мастерству послевоенные стихи Твардовского, бесспорно, вершина его лирики. <...>

Развернуто-сюжетная «новелла», столь типичная для стихов поэта 30-х и 40-х годов, в его позднем творчестве исчезает. На смену ей приходят либо зарисовки, наброски (поистине «из запис­ной книжки»), либо чисто лирическая разработка темы, например, «В краю, куда их вывезли гуртом...» и «Ты откуда эту песню...» из цикла «Памяти матери» (1965), точная фиксация и тщательное ис­следование различных движений и состояний человеческой души, ее сложнейших сопряжений с «большим миром», либо философ­ские размышления, не лишенные даже откровенной дидактики, — «Сыну погибшего воина» (1949-1951), «О юности» (1951), «Горные тропы» (1960). Надо при этом оговориться, что все только что на­меченные разграничения весьма условны и никак не могут пре­тендовать на некую исчерпывающую и «жесткую» классификацию. Произведения поэта подчас с легкостью «совмещают» в себе живо­писную зарисовку, точные психологические подробности и фило­софские умозаключения — «Признание» (1951), «Мне памятно, как умирал мой дед...» (1951) и другие.

Мысль о преемственности людских дел, о драгоценном на­следстве, полученном нами от предшествующих поколений и не подлежащем забвению, которая начинала пробиваться еще в до­военных стихах поэта («Ивушка», 1938), становится одним из главнейших «нервных центров» его позднейшего творчества. Чрезвычайно характерно для его мироощущения — в час гром­кого космического триумфа напомнить «разведчику мирозданья» о «новичках из пополненья», подымавшихся в небо навстречу врагу грозной осенью 1941 года («Космонавту», 1961).

В годы войны Твардовский писал:

От Ивана до Фомы, Мертвые ль, живые, Все мы вместе — это мы, Тот народ, Россия.

В послевоенном творчестве поэта искренняя и страстная дек­ларация с полной очевидностью претворилась в художествен­ную реальность его стихов, в признание и отстаивание неповто­римой ценности, значительности, исторического смысла любой честно прожитой человеческой жизни.

Перед нами некая лирическая летопись, запечатлевшая раз­нообразнейшие перипетии современного бытия — от признан­но масштабных (например, сибирские стройки или освоение ко­смоса) до относительно невеликих, вернее, «преломившихся» в событиях и эпизодах сравнительно частного характера. Однако, пожалуй, для позднего Твардовского особенно, принципиально важны как раз те стихи, где значительные общественные про­цессы и явления выверяются по «скромному» масштабу кон­кретных человеческих судеб, ими затронутых, — «Новоселье» (1955-1959), «Памяти матери».

«Жестокая память» о войне, о погибших, о цене достигну­той победы — все то, о чем так настойчиво говорил в своих послевоенных стихах Твардовский, оказалось не только необы­чайно граждански, гуманистически, этически значимым для са­мого автора и для его читателей, но и придало его восприятию жизни особую проникновенность, взволнованность и чуткость, ту эстетическую новизну, о которой как о желанном для всякого художника открытии сказал он сам в стихотворении «Нет ниче­го, что раз и навсегда...» (1969). <...>

«Опыт большой жизни» побуждал Твардовского и к целому ряду прозаических замыслов.

При весьма трезвом взгляде на свои первые очерки и рас­сказы он впоследствии ценил в них «зоркость и меткость в от­ношении частностей, деталей, лиц, языка», достоверность сви­детельства «о людях, которых в большинстве уже нет на свете, этих ранних тружеников колхозного строя... на Смоленщине».

И все же он с грустью отмечал в этих «писаниях... юности» (которые однажды сострадательно назвал: «моя бедная проза 30-х годов») «тенденциозность от чистого сердца» — «чистосердечную муку натяжек и недомолвок в главном», порожденных «восторжен­ной и безграничной верой в колхозы, желанием видеть в едва за­метном или выбранном из всей сложности дела то, что свидетель­ствовало бы о близкой, незамедлительной победе этого дела».

В более поздние годы Твардовский лелеял мысль о книге, куда вошли бы и эти «старые записи», но уже решительно «пе­репаханные» в итоге многолетней «неостывающей... думы» о судь­бах русской деревни. <...>

Многочисленные очерки Твардовского военных лет, прино­сившие ему, по собственному свидетельству поэта, до начала работы над «Василием Теркиным» большее удовлетворение, не­жели стихи, стали основой книги «Родина и чужбина».

Несмотря на характерное для автора непритязательно-скромное обозначение ее жанра — «Страницы записной книжки», на внешнюю мозаичность и фрагментарность, все эти разнородные сюжеты и записи объединены постоянно владеющей писателем «генеральной думой» — думой об огромности испытаний, выпав­ших на долю народа, о богатстве обнаружившихся в нем духовных сил, о неисчислимости человеческих характеров и свойств.

Тщательно выполненные психологические портреты, подроб­ные истории людских судеб соседствуют в книге с трагическими пейзажами войны, картинами попранного ею человеческого тру­да, с «лирическими отступлениями», родственными главам «От автора» в «Книге про бойца». Иные фрагменты «Родины и чуж­бины» приоткрывают самые «истоки» личности поэта, посвяща­ют нас в его раздумья о литературе, в предысторию некоторых стихов и поэм. <...>

Особо следует сказать, что роль возглавлявшегося А.Т.Твар­довским журнала «Новый мир» в развитии общественной мысли и литературы в 50-60-е годы была чрезвычайно велика и вполне сопоставима с той, какую сыграли в прошлом веке «Современ­ник» и «Отечественные записки». «Расширение арены реализ­ма» (выражение Салтыкова-Щедрина), к которому стремился Твардовский в журнале, обогатило нашу литературу целым ря­дом выдающихся, порой просто поворотных произведений — от «Районных будней» Овечкина до «Одного дня Ивана Денисови­ча» Солженицына. <...>

В сборнике стихотворений и поэм, подготовленном Твар­довским к печати незадолго до кончины (1971), раздел лирики завершается стихотворением-исповедью, стихотворением-запо­ведью, обращенной, как почти всегда бывало у поэта, прежде всего к самому себе:

С тропы своей ни в чем не соступая,

Не отступая — быть самим собой.

Так со своей управиться судьбой,

Чтоб в ней себя нашла судьба любая

И чью-то душу отпустила боль.

И вновь отзываются на это давние строки из «Василия Теркина»:

Скольким душам был я нужен,

Без которых нет меня. <...>

 

Поиск

Поделиться:

Информатика

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Физика

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Химия

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

ОГЭ и ЕГЭ

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Педагогическая копилка

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net

Переменка

Калькулятор расчета пеноблоков смотрите на этом ресурсе
Все о каркасном доме можно найти здесь http://stroidom-shop.ru
Как снять комнату в коммунальной квартире смотрите тут comintour.net
Яндекс.Метрика
Рейтинг@Mail.ru